bav_eot (bav_eot) wrote,
bav_eot
bav_eot

Category:

Российской коммунистической партии посвящаю (с)

Владимир Ленин.jpg
    
Время –

     начинаю
            про Ленина рассказ.
Но не потому,
           что горя
                   нету более,
время
   потому,
          что резкая тоска
стала ясною
         осознанною болью.
Время,
    снова
         ленинские лозунги развихрь.
Нам ли
    растекаться
               слезной лужею,-
Ленин
   и теперь
           живее всех живых.
Наше знанье -
            сила
                и оружие.
Люди - лодки.
           Хотя и на суше.
Проживешь
       свое
           пока,
много всяких
          грязных ракушек
налипает
      нам
         на бока.
А потом,
      пробивши
              бурю разозленную,
сядешь,
     чтобы солнца близ,
и счищаешь
        водорослей
                  бороду зеленую
и медуз малиновую слизь.
Я
себя
   под Лениным чищу.
чтобы плыть
         в революцию дальше.
Я боюсь
     этих строчек тыщи,
как мальчишкой
            боишься фальши.
Рассияют головою венчик,
я тревожусь,
          не закрыли чтоб
настоящий,
        мудрый,
               человечий
ленинский
       огромный лоб.
Я боюсь,
      чтоб шествия
                  и мавзолеи,
поклонений
        установленный статут
не залили б
         приторным елеем
ленинскую
       простоту.
За него дрожу,
            как за зеницу глаза,
чтоб конфетной
            не был
                  красотой оболган.
Голосует сердце -
                я писать обязан
по мандату долга.
Вся Москва.
         Промерзшая земля
                         дрожит от гуда.
Над кострами
          обмороженные с ночи.
Что он сделал?
            Кто он
                  и откуда?
Почему
    ему
       такая почесть?
Слово за словом
             из памяти таская,
не скажу
      ни одному -
                  на место сядь.
Как бедна
       у мира
             слова мастерская!
Подходящее
        откуда взять?
У нас
   семь дней,
у нас
   часов - двенадцать.
Не прожить
        себя длинней.
Смерть
    не умеет извиняться.
Если ж
    с часами плохо,
мала
  календарная мера,
мы говорим -
           "эпоха",
мы говорим -
           "эра".
Мы
спим
    ночь.
Днем
  совершаем поступки.
Любим
   свою толочь
воду
  в своей ступке.
А если
    за всех смог
направлять
        потоки явлений,
мы говорим -
           "пророк",
мы говорим -
           "гений".
У нас
   претензий нет,-
не зовут -
         мы и не лезем;
нравимся
      своей жене,
и то
  довольны донельзя.
Если ж,
     телом и духом слит,
прет
  на нас непохожий.
шпилим -
       "царственный вид",
удивляемся -
           "дар божий".
Скажут так,-
          и вышло
                 ни умно, ни глупо.
Повисят слова
           и уплывут, как дымы.
Ничего
    не выколупишь
                 из таких скорлупок.
Ни рукам,
       ни голове не ощутимы.
Как же
    Ленина
          таким аршином мерить!
Ведь глазами
          видел
               каждый всяк -
"эра" эта
      проходила в двери,
даже
  головой
         не задевая о косяк.
Неужели
     про Ленина тоже:
"вождь
    милостью божьей"?
Если б
    был он
          царствен и божествен,
я б
от ярости
          себя не поберег,
я бы
  стал бы
        в перекоре шествий,
поклонениям
         и толпам поперек.
Я б
нашел
      слова
           проклятья громоустого,
и пока
    растоптан
             я
              и выкрик мой,
я бросал бы
         в небо
               богохульства,
по Кремлю бы
          бомбами
                 метал:
                       долой!
Но тверды
       шаги Дзержинского
                        у гроба.
Нынче бы
      могла
           с постов сойти Чека.
Сквозь мильоны глаз,
                  и у меня
                          сквозь оба,
лишь сосульки слез,
                 примерзшие
                           к щекам.
Богу
  почести казенные
                  не новость.
Нет!
  Сегодня
         настоящей болью
                       сердце холодей.
Мы
хороним
       самого земного
изо всех
      прошедших
               по земле людей.
Он земной,
        но не из тех,
                     кто глазом
упирается
       в свое корыто.
Землю
   всю
     охватывая разом,
видел
   то,
      что временем закрыто.
Он, как вы
        и я,
            совсем такой же,
только,
     может быть
               у самых глаз
мысли
   больше нашего
                морщинят кожей,
да насмешливей
           и тверже губы,
                          чем у нас.
Не сатрапья твердость,
                    триумфаторской коляской
мнущая
    тебя,
         подергивая вожжи.
Он
к товарищу
          милел
               людскою лаской.
Он
к врагу
       вставал
              железа тверже.
Знал он
     слабости,
              знакомые у нас,
как и мы,
       перемогал болезни.
Скажем,
     мне бильярд -
                   отращиваю глаз,
шахматы ему -
            они вождям полезней.
И от шахмат
         перейдя
                к врагу натурой,
в люди
    выведя
          вчерашних пешек строй.
становил
      рабочей - человечьей диктатурой
над тюремной
          капиталовой турой.
И ему
   и нам
        одно и то же дорого.
Отчего ж,
       стоящий
              от него поодаль,
я бы
  жизнь свою,
             глупея от восторга,
за одно б
       его дыханье
                  отдал?!
Да не я один!
           Да что я
                   лучше, что ли?!
Даже не позвать,
              раскрыть бы только рот -
кто из вас
        из сел,
               из кожи вон,
                           из штолен
не шагнет вперед?!
В качке -
        будто бы хватил
                       вина и горя лишку -
инстинктивно
          хоронюсь
                  трамвайной сети.
Кто
сейчас
       оплакал бы
                 мою смертишку
в трауре
      вот этой
              безграничной смерти!
Со знаменами идут,
                и так.
                      Похоже -
стала
   вновь
        Россия кочевой.
И Колонный зал
            дрожит,
                   насквозь прохожен.
Почему?
     Зачем
          и отчего?
Телеграф
      охрип
           от траурного гуда.
Слезы снега
         с флажьих
                  покрасневших век.
Что он сделал,
            кто он
                  и откуда -
этот
  самый человечный человек?
Коротка
     и до последних мгновений
нам
известна
         жизнь Ульянова.
Но долгую жизнь
             товарища Ленина
надо писать
         и описывать заново.


***

Если бы
     выставить в музее
плачущего большевика,
весь день бы
          в музее
                 торчали ротозеи.
Еще бы -
       такое
            не увидишь и в века!
Пятиконечные звезды
           выжигали на наших спинах
                             панские воеводы.
Живьем,
     по голову в землю,
                       закапывали нас банды
Мамонтова.
В паровозных топках
                 сжигали нас японцы.
рот заливали свинцом и оловом.
отрекитесь! - ревели,
                   но из
горящих глоток
            лишь три слова:
- Да здравствует коммунизм! -
Кресло за креслом,
                ряд в ряд
эта сталь
       железо это
вваливалось
         двадцать второго января
в пятиэтажное здание
                  Съезда Советов.
Усаживались,
          кидались усмешкою,
решали
    походя
          мелочь дел.
Пора открывать!
             Чего они мешкают?
Чего
  президиум,
            как вырубленный,
                            поредел?
Отчего
    глаза
         краснее ложи?
Что с Калининым?
              Держится еле.
Несчастье?
        Какое?
              Быть не может?
А если с ним?
           Нет!
               Неужели?
Потолок
     на нас
           пошел снижаться вороном.
Опустили головы -
                еще нагни!
Задрожали вдруг
             и стали черными
люстр расплывшихся огни.
Захлебнулся
         клокольчика ненужный щелк.
Превозмог себя
            и встал Калинин.
Слезы не сжуешь
             с усов и щек.
Выдали.
     Блестят у бороды на клине.
Мысли смешались,
              голову мнут.
Кровь в виски,
            клокочет в вене:
- Вчера
     в шесть часов пятьдесят минут
скончался товарищ Ленин!
Этот год
      видал,
            чего не взвидят сто.
День
  векам
       войдет
             в тоскливое преданье.
Ужас
  из железа
           выжал стон.
По большевикам
            прошло рыданье.
Тяжесть страшная!
           Самих себя же
                  выволакивали
                              волоком.
Разузнать -
          когда и как?
                      Чего таят!
В улицы
     и в переулки
                 катафалкой
плыл
  Большой театр.
Радость
     ползет улиткой.
У горя
    бешеный бег.
Ни солнца,
        ни льдины слитка -
всё
сквозь газетное ситко
черный
    засеял снег.
На рабочего
         у станка
весть набросилась.
                Пулей в уме.
И как будто
         слезы стакан
опрокинули на инструмент.
И мужичонко,
          видавший виды,
смерти
    в глаз
          смотревший не раз,
отвернулся от баб,
                но выдала
кулаком
     растертая грязь.
Были люди - кремень,
                  и эти
прикусились,
          губу уродуя.
Стариками
       рассерьезничались дети,
и, как дети,
          плакали седобородые.
Ветер
   всей земле
             бессонницею выл,
и никак
     восставшей
               не додумать до конца.
что вот гроб
          в морозной
                    комнатеночке Москвы
революции
       и сына и отца.
Конец,
    конец,
          конец.
                Кого
уверять!
      Стекло -
               и видите под...
Это
его
    несут с Павелецкого
по городу,
        взятому им у господ.
Улица,
    будто рана сквозная -
так болит
       и стонет так.
Здесь
   каждый камень
                Ленина знает
по топоту
       первых
             октябрьских атак.
Здесь
   всё,
       что каждое знамя
                       вышило,
задумано им
         и велено им.
Здесь
   каждая башня
               Ленина слышала,
за ним
    пошла бы
            в огонь и в дым.
Здесь
   Ленина
         знает
              каждый рабочий,
сердца ему
        ветками елок стели.
Он в битву вел,
             победу пророчил,
и вот
   пролетарий -
                всего властелин.
Здесь
   каждый крестьянин
                    Ленина имя
в сердце
      вписал
            любовней, чем в святцы.
Он земли
      велел
           назвать своими,
что дедам
       в гробах,
                засеченным, снятся.
И коммунары
         с-под площади Красной,
казалось,
       шепчут:
              - Любимый и милый!
Живи,
   и не надо
            судьбы прекрасней -
сто раз сразимся
              и ляжем в могилы! -
Сейчас
    прозвучали б
                слова чудотворца,
чтоб нам умереть
              и его разбудят, -
плотина улиц
          враспашку растворится,
и с песней
        на смерть
                 ринутся люди.
Но нету чудес,
            и мечтать о них нечего.
Есть Ленин,
         гроб
             и согнутые плечи.
Он был человек
            до конца человечьего -
неси
  и казнись
           тоской человечьей.
......

Рабы,
   разгибайте
             спины и колени!
Армия пролетариев,
                встань стройна!
Да здравствует революция,
                       радостная и скорая!
Это -
    единственная
                великая война
из всех,
      какие знала история.

1924. Владимир Владимирович Маяковский. Из поэмы "Владимир Ильич Ленин"


Tags: Ленин, Россия, история
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment